Дарья Бережницкая

Рассказы

Рождество в Цюрихе

Алёне в жизни не везло. Вернее, везло, также редко, как и другим «девчонкам» её поколения, которым только что перевалило за полтинник. Алёна была одна, то есть не замужем. Почему – она точно не знала, но догадывалась. Первый муж ушёл от Алёны, потому что она его слишком любила – грецкие орешки для него чистила, маникюр ему делала, на рыбалку с друзьями без лишних вопросов отпускала. Второй – не терпел конкуренции с её мамой. А третий… Третьего просто не было. Зато было у Алёны в жизни много ошибок и недоразумений.

Раздолье

Учёбу в мединституте Алёна в своё время променяла на работу официанткой, которая приносила живые и немалые по тем временам деньги,  да и казалась в восемнадцать-то лет не работой, а праздником. Высокие каблучки вместо лекций, зубрежки и колбочек, комплименты мужчин со всех сторон… То, что в 2016-м году ей без профессии и образования придётся потуже, чем пушкинской старухе у разбитого корыта, она в лихие восьмидесятые предположить не могла. Смеясь и вальсируя в такт модному тогда «Казачку» в исполнении немецкой группы «Чингисхан», Алёна разносила водочку по столикам кафе «Раздолье» и собирала рекордные чаевые.

В девяностые проснулся материнский инстинкт. Алёна с завистью смотрела на подруг, не высыпавшихся по ночам из-за бесконечного плача младенцев. Но желание родить ребёнка появилось у неё как раз в то время, когда она впервые ощутила острую нехватку денег. А для ребёнка нужно было обеспечить базис…

Юбилей

И вот в законный полувековой юбилей оказалось, что ухватиться-то ей особо не за что. В день рождения она к полудню отработала очередную смену в складском помещении. Из официанток Алёну к тому времени, конечно, уже уволили, ведь рабочий век у официантки, как у стюардессы, – заканчивается с первыми морщинками.

Но как настоящая россиянка, Алёна не была сторонницей грусти. Прямо в день рождения она купила железнодорожный билет в одну сторону. Куда? Ну, конечно же, в белокаменную! В срочном порядке сдала свою «однушку» двум чистоплотным корейцам, подарила любимый аквариум с рыбками племяннице и налегке отправилась в столицу.

Метро на станции Волгоградский проспект, где ей нужно было пересесть на электричку и доехать до «дешевого жилья для приезжих», о котором гласила бесплатная вокзальная газета, пахло мазутом и грязными носками.

Подольск – город контрастов

Как Алена и предполагала, ее кусок пирога в златоглавой выглядел весьма прозаично. «Дешевое жилье для приезжих» оказалось ничем иным, как замызганным общежитием бывшего металлургического техникума города Подольска. За комнату размером три на три ей пришлось платить ровно столько же, сколько её корейцам за уютную однушку с джакузи в Волгограде.

Работу Алёна нашла быстро. Уж чего-чего, а вакансий в доблестном городе Подольске, было хоть отбавляй. Здесь ежедневно требовались каменщики и кулинары, тайские массажистки и главные менеджеры, уборщицы и продавщицы. Алёну взяли в продавцы мясо-молочной продукции. Работа не тяжёлая. A очень тяжёлая. Смена продолжалась двенадцать часов, рабочая неделя плавно переходила в рабочий месяц. Особенно если Алёнина сменщица уходила на больничный.

Тоска

Алёна стояла в общежитской кухне и смотрела из окна. На плите варился рассольник из свежих сосисок, солённых огурцов и присланной мамой домашней томатной пасты. Алёна меланхолично наблюдала за тем, как один пьяница подошёл с бутылкой пива к подъезду, осторожно, как свечу, поставил её на лавочку, закурил. После первой затяжки его сигарета упала. Пьяница поднял её, при этом ему сильно мешал живот.

Алёна тоже закурила. От этого воздух в кухне общаги бывшего металлургического техникума стал голубоватым, а надорванное тяжёлым трудом тело застрадало. К алкашу за окном присоединилась пара корешей. Мужчины пожали друг другу руки и весело заговорили о чём-то. Алёне слышался их привычный маток. Она помешала сварившийся рассольник, сняла кастрюлю с плиты, и понесла к себе в комнату. Есть не хотелось. Хотелось праздника. Карман жгли четыре пятитысячных купюры – зарплата. Впереди были зимние праздники, которые грозили только изнуряющим валянием на диване. Алёна отважилась на самое большое приключение – отпуск, который она должна обязательно первый раз в жизни провести за границей.

Королева в короне

В турфирме горящих путевок сказали, что Турция и Эмираты давно распроданы, потому что их любят все. Осталась одна Швейцария – её плохо берут, так как нужно еще платить за визу. «Швейцария, так Швейцария!» – сказала себе Алёна и отдала последние двадцать тысяч за поездку в Цюрих.

Солнце поднималось над облаками, когда российский туристический автобус въехал в швейцарскую столицу, которую так уважают все олигархи, гонщики формулы один и другие состоятельные люди, которые не прочь утаить миллиончик другой от государства. Алёна вышла в распахнувшуюся дверь автобуса и вдохнула ворвавшийся в ноздри воздух. Она сразу заметила разницу между ним и тем, которым дышала в Подольске. Этот был обжигающе-свежий, но в то же время сухой и пьянящий своей чистотой.

Цюрих поглотил ее с первого шага по дорогим каменным мостовым этого города, окруженного горами и контрастной природой. Улица, по которой передвигалась Алёна, пестрела дорогими витринами. Но не такими, как в Москве, за которыми таились высокомерные продавщицы, следящие за каждым твоим шагом. Нет, в Цюрихе, представлявшем кулису непрекращающегося театрального спектакля под названием «Нереальная жизнь», продавцы были милы и приветливы. Они от души уговаривали Алёну примерить тяжёлое платье в стразах за …ть тысяч евро. Им было неважно, сколько денег у неё в кармане, когда они собственноручно надевали на её слегка отекшие от езды в автобусе, но все ещё великолепно ухоженные ножки дорогущие дизайнерские туфли. Продавцы привычными жестами облачали Алёну в моднейшие жакеты, короткие и длинные пальто, натуральные шубы, цены за которые уходили в поднебесье. От этого eй становилось так же хорошо, как и от бесплатного шампанского, которое тоже предлагали в каждом бутике. Или от уличных фонтанчиков, из которых лилась настоящая чистейшая питьевая вода. Как когда-то в Союзе все пили воду из похожих фонтанчиков прямо на улице и не боялись отравиться.

В одной из витрин Алена увидела корону, усыпанная бриллиантами, подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть. Продавец вдруг заговорила с ней по-русски:

– Заходите, заходите, у нас как раз распродажа!

Она надела корону Алёне на голову. По стенам ювелирного магазина запрыгали бесчисленные солнечные зайчики.

Пепе

Впереди показался рождественский базар. Конфетный воздух тентов, дымящийся глинтвейн, стеклянные и фарфоровые безделушки, столь красивые, сколь ненужные, уносили Алёну в бесконечность праздника. Хотелось купить всё, сделаться частью этого веселья. Хотелось беспечно садиться в новенький Феррари, переваривая праздничный ужин ценой в её месячную зарплату, кормить лебедей у Цюрихского озера, отдыхая после предрождественского шопинга, спокойно, никуда не торопясь, сидеть потом в маленьком кафе за столиком и щурясь от аромата вездесущих перед Рождеством аниса и корицы, отпивать по глоточку из бокала…

– Вы из России?

Алена оглянулась и увидела стоящего неподалеку молодого человека, одетого с иголочки.

– А я из Португалии. Долго работал в России, люблю русских женщин.

Незнакомец говорил по-русски с едва заметным акцентом и явно любовался Алёной. Ей так захотелось вдруг поверить этому нечаянному принцу, этому подарку судьбы, так захотелось поверить всему, что бы он ни сказал…

–  Хочешь, я покажу тебе настоящий Цюрих, – предложил португалец и протянул Алёне руку, – Меня зовут Пепе.

Они шли по узеньким улочкам, поднимались по ступенькам на купола высоченных церквей, кормили хлебом лебедей на набережной…

– Ты голодна? – почти утвердительно спросил Пепе.

–  Эээ, нет… или съела бы что-нибудь.

Ей всё ещё не верилось, что такой красивый парень заинтересовался ею, простой русской бабой, которой так долго не везло.

– Сейчас я накормлю тебя, как царицу! – сказал обрадованный Пепе.

Они прошли три ресторана, которые выглядели такими дорогими, что у Алёны темнело в глазах и напрочь пропадал аппетит. Но Пепе нигде не хотел оставаться и только приговаривал:

– Идем дальше. Это не то.

Наконец Алёна и Пепе остановились у виллы.

– Вот это он, ресторан для цариц!

За столиком Пепе был щедр. Он заказывал одну за другой дорогие закуски, охлажденную рыбу, кроликов, разносортные салаты. Потом принесли горячее – лебедя в шоколадном соусе. Настоящий или только так называется? Алёна не решилась спросить. А шампанское лилось рекой и наполняло тело Алёны приятной усталостью и счастьем. Настало время десерта. Алёна смаковала горячий «крема каталана», состоящий из запеченных сливок и коричневого сахара, и благодарила судьбу за то, что не поехала в Дубаи.

Сигара

 После десерта Пепе заказал сигару. Официант со знанием дела очинил её и поднёс к губам португальца. Тот с готовностью закурил. Потом не спеша встал, поцеловал Алёну в щёку и попросил её подождать одну минутку – он принесёт какой-то сюрприз. Алёна ждала Пепе и в эйфории смотрела на жизнь, о которой всегда мечтала. «Когда вернется, я расцелую его!» – подумала она.

Но Пепе не возращался. Прошло ещё пять минут. Потом ещё. До Алёны стало доходить, что Пепе не вернётся… Она в отчаянии подозвала официанта и на ломанном английском сказала, что хотела бы оплатить половину счёта. Официант твёрдо сказал, что принимает оплату только за весь столик. Когда Алёна увидела счёт, ей стало плохо. Она начала рыдать и попросила переводчика. Вместо переводчика через пять минут в ресторанном зале появился швейцарский полицейский.

– Я даже не знала его, –  причитала Алёна, зная, что её никто не понимает и что эти слова не могут её спасти.

Вдруг полицейский заговорил по-русски:

– Опишите его наружность, девушка.

От неожиданности Алёна не могла произнести ни слова.

– В Цюрихе много русских полицейских. И не зря, оказывается  –  прервал её немоту парень в форме.

Алёна взяла себя в руки и произнесла:

–  Он очень опытный, наверное. Я даже не могла подумать, что он так… –  слезы опять навернулись на глаза, – Как выглядел? Необыкновенно хорош собой, уверен, настойчив.

– Во что был одет? – улыбнулся полицейский.

Алёна описала португальца.

– Этот? – неожиданно спросил полицейский, показывая ей фото незнакомца.

–  Д-а-а-а… – Алена застонала и зарыдала в голос.

–  Вам необыкновенно повезло, девушка, –  сказал полицейский, –  мы только что задержали его у входа в соседнее казино, потому что он украл часы у клиента. Счёт придётся оплатить ему… Но будьте в следующий раз не так легковерны.

Домой

Солнце садилось, когда автобус с российскими туристами выезжал из Цюриха. Алёна вытирала навернувшую слезу вместе с тушью. Ей было до боли жаль себя, жаль покидать этот красивый город, вместе с которым удалялась её мечта. И тут вдруг ей необычайно захотелось увидеть соседей по кухне в общаге Подольска, где стоит маленькая новогодняя ёлочка, выкурить с ними по сигаретке, отчего кухонный воздух станет мутно-синим. Потом позвонить маме и посмотреть продолжение старого сериала. И пусть в умывальнике только холодная вода, а Валька-грузинка всякий раз ворует её мыло в душе. Главное – Алёна не одна. Её ждут мама, раздолбаи-племянники, шеф, сменщица Танька. И большая-большая страна, в которой она дома…

 

Рыбья голова

Цвета

 Рыбья Голова шёл улице, намеренно шаркая ногами. От этого его рыжая шевелюра покрывалась такими же рыжими частичками деревенской дорожной пыли, а в носу свербило, как будто он нанюхался лука. Вообще-то его звали Мишкой, а дурацкое прозвище «Рыбья голова» придумал Димка из второго «Б», и это было очень обидно. Тем более что Мишка заикался. И тем более что ни его оранжевые конопушки, ни апельсиновая шевелюра, ни отсутствующий  верхний передний зуб с рыбьей головой не имели ничего общего. Просто однажды Димка принёс на завтрак завёрнутую в салфетку жареную рыбу, съел её на большой перемене, а кости  подсунул на Мишкину парту. После этого кличка прилипла к Мишке. Хотя справедливости ради надо сказать, что постепенно Мишка к ней привык. Были в классе прозвища и похуже: Каргевной звали одну девочку с большим носом, Бурым  – Андрея Бурягина, Рузвельтом – Эдика Рузаева.

В летние каникулы Мишка совсем забыл о Рыбьей голове. У него были другие заботы. Мишка жил на даче у бабы Гали и мечтал о настоящем друге… Конечно, пацаны со двора могли быть друзьями. Но с ними часто получались ссоры. А Мишка хотел верного друга. Таким другом может быть только собака.

– Д-д-д-авайте з-з-з-аведем с-с-с-обаку. Хоть м-м-м-аленькую, ну хоть такус-с-сенькую! – упрашивал Мишка сначала маму, потом бабушку. Но обе отказывались.

А Мишка очень хотел собаку. Иногда он просыпался ночью и ему казалось, что лучшая в мире его собственная собака тычется чёрным мокрым носом ему в плечо.

Вообще Мишка был большой фантазёр. Поэтому сны ему снились исключительно цветные. И еще он мог видеть слова в цвете. Имя Галя было, к примеру, серебристым, как бабушкины волосы, Андрей – ярко-оранжевым, а Антон – бордовым. Слово «мусор» Мишка видел  светло-зеленым, а вот «монпансье» – цветным и светящимся. Таким, как стёкла в буфете «Театре юного зрителя», когда на них светило солнце –  большие, неровные, похожие кусочки деревенского сахара. Или как бисеринки в маминых праздничных бусах.

Мишка и сам не знал, как это у него получалось, но рассказать о «цветных словах» боялся. Чтоб не засмеяли.

Звуки

А еще Мишка мог слышать самые тихие звуки. Которые не слышала ни бабушка, ни мама, ни даже завуч Людмила Семеновна. Он слышал возню двух голубей, отбирающих друг и друга размоченный хлеб, фырканье ёжика в кустах. Мишка слышал, как кошка умывается лапой. Все эти звуки выстраивались у Мишки в голове в цепочку и совершенно не давали ему делать уроки.

Мама водила Мишку к логопеду, но тот только скучным голосом просил показать язык и дотронуться им до носа.

Пакет

Вот так Рыбья голова шёл себе, размышляя, по деревенской улице. И вдруг услышал тонкое, жалобное «Ун, ун, ун!». Звуки были очень тихими, но чем ближе Мишка подходил к мусорным бакам, тем отчётливее они становились.

Оказавшись рядом с баками, Мишка понял, что звуки исходят из старого полиэтиленового пакета. Мало того – в нём кто-то копошился! Мишка заглянул в пакет и обомлел. На дне лежали трое новорожденных слепых щенков. Двое уже умерли и лежали бездыханно, вытянув крохотные мордочки, как будто надеясь вдохнуть спасительный воздух. Третий был меньше двух других, но ещё жил! Он-то и плакал. Щенок был мокрый и пах резко, как старая рыба.

Мишка схватил его на руки и стремглав побежал домой.

– Ну где ты пропадал, внучёк, – сокрушенно запричитала бабушка, завидев Мишку, – я уже второй раз борщ грею. Гастрит заработать хочешь? И Гриша к тебе уже приходил за гербарием.

Тут бабушка увидела Мишкино лицо, в дорожках высохших слёз и нос в капельках пота и заметила, что за пазухой у него что-то копошится.

– Что это? – испуганно спросила она.

– Это м-м-м-оя с-с-с-собака, – ответил Мишка, глотая слезы. И бабушка поняла, что читать нотации уже бесполезно.

Молоко из пипетки

Мишка наотрез отказался положить щенка в картонную коробку. Он носил его за пазухой целый день и каждые два часа кормил молоком из пипетки. Даже ночью Мишка не спал, боясь раздавить щенка. А наутро утомился так, что спал с открытыми глазами. К счастью, было лето и не нужно было идти в школу.

Теперь бабушка каждое утро разогревала щенку молоко в эмалированной чашечке. Оно шипело, превращаясь по краям в пенку и пахло детским садиком. Тогда бабушка снимала его с плиты, клала туда маленькую ложечку сахара, которой Мишка ел, когда ещё не мог ходить, и наливала молоко в блюдечко. Мишка набирал молоко в аптечную пипетку и давал голодному, фыркающему от удовольствия кутёнку.

Щенок оказался мальчиком.

– Его б-б-б-удут з-з-з-вать Амур, – торжественно сообщил Мишка, – В честь папы. Мама рассказывала, что Мишкин папа работал на Амуре в жутко трудной экспедиции. Папу Мишка ни разу не видел, но в историю верил.

Чудо

Через три дня на месте склеенных век у щенка появились две тоненькие щелочки.

– У Амура г-г-г-голубые глаза! – закричал радостный Мишка.

– Фу ты, напугал до смерти, аж сердце зашлось, – запричитала бабушка.

Через две недели щенок уже сосал из бывшей когда-то Мишкиной бутылочки с соской, пипетка стала не нужна. Мишка научился вытирать щенка влажной ваткой, как это делает собака-мать, чтобы щенки справляли свои нужды.

Теперь мордочка щенка стала совсем собачьей, толстенькой, с большим розовым носом. Похоже, в роду у щенка были спаниели. Уши Амура стали такими длинными, что доставали до носа внахлёст.

На четвёртую неделю бабушка сказала, что щенку уже можно варить кашку.

– Бабушка, теперь у меня есть настоящий верный друг, – произнёс однажды Мишка, держа уже совсем «оперившегося» щенка на руках.

– Мишка… Ты ж не заикаешься! – всплеснула бабушка руками и, вытирая навернувшиеся слёзы, прижала  внука к переднику, испачканному мукой.

 

Теплынь

– У меня пять дойных. Остальные козочки непокрытые. И ещё трое козляток. Они за мамками бегают. А ежели козляток от матери отымешь, то и эти мамы-козочки дойные будут.

Дед Витя рассказывал обстоятельно, был худой и загорелый. От него пахло солью и полынью. В углублённых зноем и южным ветром морщинках на его лице к концу дня поселялась степная пыль. Она покрывала скудную седую щетину и даже попадала в ноздри. Когда Кольке уже невмоготу было идти по жаре, он просил деда подсобить. Тот, сжалившись, сажал пацана на спину и нёс так шагов сто. Это было спасением. У Кольки как будто открывалось второе дыхание, и дальше он шёл уже сам.

Кольке очень нравилось ходить с дедом Витей пасти коз. Деды Витины козы были сплошь черные, кроме одного козлика. Он был темно-серым в белое пятнышко. Колька брал в руку длинную хворостину из камыша. Так, на всякий случай. Потому что козы вообще-то были послушные и сами не хотели где бы то ни было потеряться.

– Козы, ведь они как, – рассказывал дед Витя, – они твари умные. Я их люблю, и они меня любят. Недавно хотели одни люди у меня трёх козлят купить. А я им говорю – это вы, те, которые из домика около озера? Так как вы хотите коз иметь?! Им пастись надо, а у вас за калиткой сразу вода. Это ж вам не утки! И не отдал. Еще чего! Ведь козы – они животные свободные, горные, им простор нужен. Вот стоит она, коза, на базу, передние копытца на жердочку, задние – на кирпичик. И сверху за всеми наблюдает.

А кормить? Козы, они не так, как коровы. Коровы съедят все под корень, ничего не оставят. А козочки, они как пчелки – верхушки откусят и дальше идут пастись. А у меня тут смотри, разнотравье! И чистотел, и клевер, и чабрец.

Колька с удовольствием смотрел, как козы щипали траву и уже предвкушал, как будет вечером пить тёплое сладкое молоко, отдающее степью. Ему ещё больше понравилось ходить с дедом. Тут столько всего можно было увидеть, если присмотреться! Вот жук-навозник катит задними лапками добычу –  кусочек коровьего навоза. Тут белые цапли на заливном лугу лягушек ищут. Они птицы редкие, их только в пойме и увидишь. А вот коршун над стадом пролетел. Так низко, что Колька его даже рассмотреть успел. И тот в благодарность оставил Кольке на память одно перо. Вот оно – длинное, светло-коричневое, а одна сторона – полосатенькая.

– Деда, а почему ты в город не едешь, – заговорил Колька, когда пастух остановился на привал, а козы спрятались в тень около берега Волги.

– Колька, не могу я село бросить, – дед Витя бросил выгоревший от солнца рюкзак на траву и отвел в сторону левую руку. Это означало, что он начинает долгий интересный рассказ, – А было дело так, – начал деда Витя, и глаза его, цвета вылинявшего летнего неба, заблестели.

Сразу после школы попал деда Витя, тогда еще молодой голубоглазый парень, служить в авиацию. Война тогда уже кончилась, служить нужно было три года, а не четыре, как в морском флоте. После армии позвали его учителем труда и русского языка в село Прыщовка Клетского района. Сперва дед Витя не хотел туда ехать. Далеко, жалованье небольшое, до города 70 километров. Но однажды все-таки поехал. На мотоцикле на разведку. А там, как приехал, так и ахнул. Красотища – необыкновенная! Луга заливные бескрайние, лес дубовый, а рядом Волга широченная. Тогда еще воды много было. Пристань деревянная стояла. Пароходы из города до станции Тумак  ходили. А там-то до Прыщовки рукой подать. Так и остался дед Витя в Прыщовке.

Школа, в которую деду Витю взяли учителем, была совершенно новая. В классах и коридорах пахло деревянной стружкой, а стены блестели от новой изумрудной краски.

– Всех ребят у меня было 60. Три класса, по двадцать человек. И до того я свою работу любил, что веришь, сейчас мимо школы прохожу, слышу, как ребятишки играют, готов бесплатно работать… Если бы директор позвал. – рассказывал дед Витя.

– Так что ж ты не идёшь? – спросил Колька.

– Старый я стал. Слышу плохо. Забываю много. Вот раньше сколько стихов знал, а сейчас?… Эээээ! – махнул он досадливо головой, – Хотя одно в голове осталось:

Спит ковыль,

Равнина дорогая,

И в свинцовой свежести полынь.

Никакая родина другая

Не вольет мне в грудь мою теплынь.

– А что такое теплынь, деда? – спросил Колька.

Дед Виктор задумался и погладил рукой короткие седые волосы, расчесанные на ровный загорелый пробор.

– А это, Колька, как посмотреть. Много примеров этому слову есть. Вот если весной холодный ветер отходит, под избой встанешь, посмотришь, как сосулька плачет, и уже тебе не холодно, а, наоборот, тепло и уютно. Вот тебе – теплынь. Или ежели с морозца в дом заходишь, руки аж ломит от холода. А к печке руки поднесёшь, и теплынь по всем суставам разливается. А есть, Колька, еще и другая теплынь – душевная. Это когда всё у тебя дома, в семье хорошо, всё ладится. Тогда и весна в душе, и печка в сердце твоем топится… Эй, ну пошла-пошла! – запричитал дед Виктор, легко взмахивая хворостиной над головой отбившейся козы, кажется, Машки.

Запахло полынью и козьим молоком. Колька и дед Витя сели в теньке обедать. Достали из рюкзака белый хлеб, накрошили в молоко и закусывали спелым помидором. Дед Витя любил посыпать помидоры кристалликами крупной соли. Ой, как вкусно! Колька смотрел на небо, сейчас яркое, как мамина синька для белья. Потом на голубя, который деловито подметал распущенным хвостом землю и то поднимал с земли, то выплевывал из клюва маленький серый камушек. Он хотел привлечь этим толстую самку, но она только безразлично смотрела в другую сторону и тихо курлыкала. Колька посмотрел на свои ноги, загорелые, покусанные комарами, все в желтой пыльце от лебеды. Он отряхнул их, отхлебнул молока из кружки, задумался…

И стало Кольке так приятно и тепло в груди, как в этом неизвестном ему стихотворении, рассказанном дедом Витей. И стало Кольке даже радостно от того, что дед Витя не едет к детям в город и не работает учителем в школе. А что живёт он в старом домике рядом с его, Колькиной бабушкой и пасёт коз. И что берёт его, Кольку с собой, когда тот только ни попросит. И что деды Витины козы дают такое вкусное, свежее молоко, а не какое-то прозрачное и кипельно-белое, как в пластиковом пакетике в городском магазине. И он обнял деда Витю и ничего не сказал. А просто вздохнул глубоко и счастливо. И подумал:

– Вот это, наверное, и есть теплынь!

 

просмотров: 69

Написать комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *