Илья Фридман

Рассказы

Илья Фридман живёт в Штутгарте, он – автор 14 книг, среди которых  «Пятно в биографии», «Шах королеве бриллиантов», «Шаги за спиной», «Последняя индульгенция». Он печатается в журнале «Литературный европеец». Несколько детективных книг Фридмана издано на азербайджанском, армянском, латышском, румынском, словацком языках, его юмористические рассказы переведены на польский и словацкий языки. По романам «Шах королеве бриллиантов», «Последняя индульгенция» сняты одноименные кинофильмы. Фридман написал две и издал две книги на немецком языке. Автор состоит в СП Латвии, Союзе русских писателей Германии, во Всемирной федерации журналистов. 

Илья Фридман

 Таня

Почему-то на старости лет в памяти вcё чаще всплывают картины детства. Может быть, потому что старость и детство чем-то схожи… Отдельные эпизоды моего детства, вернее, отрочества, особо вре­зались в память и остались в ней на всю жизнь.

Таня была моей первой любовью. Она училась классом ниже, но была уже вполне оформившейся девушкой. Большие василькового цвета глаза, обрамленные густыми черными бровями и длинными ресницами, удивленно глядели на мир. А роскошные черные волосы вольно вились, падая на узкие плечи. Она не заплетала их в косы, как было положено девочкам нашей школы, за что неоднократно получала на­рекания от классной дамы.

Мы с Таней ходили в кино и даже на вечерние сеансы. На скудные сантимы, которые мама выделяла мне на школьные завтраки, я покупал Тане мороженое. Когда я провожал Таню домой, её на пороге встречала хилая, болезненная и уже седая мама. Старший брат казался мне очень взрослым. Он хорошо играл на скрипке и задушевно пел лирические песни, сопро­вождая их игрой на гитаре. Возвратившись со свидания, я каждый раз перелезал через высокие ворота нашего двора, которые дворник на ночь аккуратно запирал. Таня была для меня тогда самой прекрасной, самой доброй и самой-самой красивой на свете. Я её боготворил. Она была моя принцесса. Как-то, проводив Таню, домой, я попытался её поцеловать. Но она мягко отстранилась, хитро прищурилась и сказала: «Не надо, мы ведь ещё не взрослые».

В том роковом сороковом в Латвию вошли советские танки. Многие бежали их встречать, думали, что они принесли свободу и равенство для всех. Царила какая-то эйфория. Начались концерты в парках, на площадях. Такого мы раньше никогда не видели. Бойцы  Красной армии пели, плясали, играли на баянах, гитарах, мандоли­нах. А Таня, моя прекрасная Таня, вдруг перестала со мной встре­чаться, отговариваясь необходимостью ухаживать за больной мамой.

Однажды вечером я встретил Таню в городском парке. Она шла под руку с красноармейцем, с тем самым, который играл на баяне и пел » Катюшу «. Она выглядела счастливой и меня не замечала.

Какое-то время я Таню в школе не встречал. Она появилась недели через две, была непривычно грустная и очень бледная. Меня избегала. Я понял, что случилось что-то нехорошее. По школьному коридору Таня теперь ходила одна –  растерянная, подавленная. Я несколько раз пытался с ней заговорить, но тщетно. Она бросала на меня странные взгляды и уходила прочь.

Как-то на перемене я настиг Таню в конце школьного коридора. Я ожидал, что она, как всегда, увернется и уйдет. Но нет, Таня вдруг стала агрессивной и начала на меня кричать: «Почему, по­чему ты меня не удержал? Почему допустил, почему не боролся за меня?». Ударила меня ладошкой по щеке, резко повернулась и убежала. Я опешил. Да и что я мог ей ответить?

Вскоре стала заметна беременность. Таня бросила школу. Её седая мама от горя и стыда попала в больницу для нервнобольных.

Таня родила мальчика плотного, краснощекого, курносого, точь-в-точь такого, как тот боец Красной армии.

Грянула вторая мировая война. Начались воздушные тревоги, бомбёжки. Мы с мамой, младшим братом и сестрой собрали пожитки и сели в эшелон. Таня пришла меня проводить. Преодолела стыд и пришла с малышом на руках. «Поедем вместе, Таня!» – попросил я. Я хотел сказать, что всегда буду любить её, но не сказал, постеснялся: чересчур много глаз смотрело на нас. «Нет, – ответила Таня. – Я не могу,  у меня больная мама. А немцы нам ничего плохого не сделают. Они культурные, цивили­зованные люди».

Так тогда говорили мои дедушка, бабушка, тёти,  дяди и многие, многие другие. Они считали, что зверства – это все басни большевиков, пропаганда, потому что помнили немцев, с которыми долгие годы жили бок о бок и дружили,  переживали вместе с ними, когда те по приказу Гитлера вынуждены были в тридцать девятом году выехать в Германию.

Когда наш эшелон тронулся, Таня побежала за вагоном и дол­го махала мне розовым платочком, потом растворилась в толпе и исчезла, исчезла навсегда…

Немецкие войска вошли в наш город на следующий день. Эсэсовцы совместно с латышскими фашистами угнали всех евреев в лес. У Тани фашисты вырвали из рук малыша и, забавляясь, ста­ли бросать его в воздух и стрелять, как в птицу, налету, Таню же вместе со всеми евреями города расстреляли на краю рва.

Мы уехали вглубь России, а затем дальше  –  в Северный Казах­стан. Там пережили страшный голод: ели древесную кору, лебеду, крапиву, коренья. Весной собирали на полях колосья из-под снега. Выгребали из крысиных нор в амбарах зерно, выкапывали в горах дикую картошку, от которой еще больше опухали. Варили старые телячьи шкуры в супе. Три года хлеба не видели. В селе были съедены все кошки и собаки. Люди вымирали как мухи. Чудом мы выжили и выбрались из этого колхоза. Ехали тогда до ближайшей железнодорожной станции более двухсот километров в кузове ста­рого грузовика среди пустых бочек из-под керосина. Но, слава Богу, выбрались! Вернулись в Центральную Россию. Оттуда я ушел на войну. Был дважды ранен. Но Бог миловал, остался жив…

Рассказчик – небольшого роста, сухопарый пожилой человек, с совершенно седой головой, медленно встал из-за стола и под­нял бокал.

– Господа! – сказал он с придыханием. – Люди! Я пью это вино в память об умерщвлённых в газовых камерах мужчинах, женщинах  и детях, изнасилованных и растерзанных девушках, расстрелянных  младенцах. Я пью за то, чтобы люди всё это помнили и чтобы это никогда не повторилось!

Он опустошил бокал и устало опустился на стул.

 

Двое в палате

Потолок белый-белый… Нет, не совсем. Вырисовываются какие-то контуры. Вот снежная гора, под ней долина, а вот и лыжник спус­кается с горы, а там дальше –  заграждения, вроде бы из колючей проволоки… Борис закрывает глаза и видит, как лыжник преодолевает заграждения, но нет, не успевает –  противник открывает по нему огонь…

Борис мотает головой и опять видит потолок белый-белый, по нему ползет какая-то букашка. Он с трудом поворачивает голову в сторону окна. Оно огромное, белое, а вокруг стена тоже белая. За окном густой листвой зеленеет дерево. Борис знает  –   внизу сад, небольшой, но очень зеленый  больничный сад. Цветочные клумбы и асфальтированные дорожки. По ним он не так дав­но прогуливался.

Бесшумно открывается дверь, и мягко входит сестра. Она тоже в белом. Только темные её глаза улыбаются под выбившейся из-под шапочки русой чёлкой.

–  Будем мерить давление и пульс, – говорит сестра ласково, как будто уговаривает ребенка съесть кашку. – Как вы себя чувствуете? –  она заботливо вглядывается в лицо Бориса.

–  Лучше, – Борис кивает головой, –  уже лучше. Он говорит тихо, но сестра читает слова по его губам.

–  Если что, звоните. Звонок над вами, не забыли?

Вот уже вторые сутки, как Борис Гайгнер лежит в палате интен­сивной терапии, лежит один. Пока еще никого не подселили, и то, слава Богу. Никогда в жизни Борис не чувствовал себя столь слабым и беспомощным. К такому состоянию он просто не привык. Операция на сердце была тяжелой, длилась пять часов, а теперь лежи на спине, не двигай руками, ногами, а только пей воду и дыши глубоко. Всё болит, разрезаны грудь и левая нога, откуда врачи вытащили вену, чтобы залатать сердце.

Боли Борис никогда не страшился. Два тяжелых ранения на фронте, где врачи тогда оперировали без всякого наркоза, по-живому, пилой и ножницами, приучили терпеть. Стиснуть зубы и терпеть. Борис всегда считал себя сильным человеком, сильным духом и телом. И не без основания. Он был хорошим спортсменом. Еще в молодости его друзья и знакомые девушки смеялись, что он потомок стражников царя Давида или из таких евреев, которых римляне вер­бовали в свои отборные легионы. Высокий, стройный, физически вы­носливый блондин, Борис меньше всего походил на еврея. Тогда, на войне, он оказался сущей находкой для разведки, тем более что окончил Рижскую немецкую гимназию и прекрасно владел немецким языком.

На фронт Борис ушел добровольно из города Горького после то­го, как узнал, что немецкие и латышские нацисты расстреляли всех его родных и друзей. А теперь вот операция. Говорят, железный мотор и то изнаши­вается, а человеческое сердце тем более…

На третьи сутки в палату привезли пожилого белесого немца, быть может, чуть старше Бориса. Прищурившись сквозь очки в позо­лоченной оправе, он долго разглядывал Бориса, изучал и молчал. Потом вдруг заговорил.

–   Я где-то вас видел, –  он покачал головой, словно хотел прогнать нежелательное видение, – где-то видел, но не могу вспомнить где.

Борис узнал его сразу. «Надо же, – подумал он. – Гора с горой не сходится, а человек с человеком – может, и при самых невероятных об­стоятельствах».

Было это зимой сорок четвертого под Старой Руссой. Борис, переодетый в немецкую форму, сумел притащить одного за другим уже двух «языков». Этого он взял во время третьей вылазки. В форме немецкого штабного офицера в сопровождении двух своих товарищей, переодетых под немцев, пробравшись через линию фронта, он ночью вошел в блиндаж немецкого штаба.

–  Срочный пакет из ставки, – отрапортовал он и вручил «пакет» дежурному офицеру, который в тот момент был один. Его товарищи на­бросились на офицера сзади, скрутили его, залепили рот кляпом и поволокли. Тащили километров пять-шесть до места, где можно было легче перейти линию фронта. Потом – через свои позиции в штаб армии. Борис сам присутствовал при допросе, переводил. После допроса немца отправили в тыл. Что было с ним дальше, Борис не знал.

–  А я вас сразу узнал, – сказал Борис и рассмеялся. –  Вас зовут Курт, Курт Валдер. Помните февраль сорок четвертого и Старую Руссу?

–  Теперь ясно, – сказал Курт и тоже улыбнулся. – Это вы меня тогда утащили и, возможно, этим спасли мне жизнь. Кто знает, как сложилась бы моя судьба, если бы не вы…

–  А как же она сложилась? –  поинтересовался Борис.

–  Как сказать, нелегкая была жизнь в плену на Урале. Холод, голод, кто послабее, умирал. Но я выжил, слава Богу. Он, заду­мавшись, помолчал. – Все же русские люди простые и сердечные. К нашему лагерю подходили женщины. Сами в лохмотьях, худые, голодные, а нам приносили вареные картофелины, лук, иногда и хлеб. Дели­лись последним. К концу войны я преподавал немецкий язык курсантам школы разведки. Ведь я по профессии учитель. Когда война закончилась, жил и ра­ботал в ГДР. Знание русского языка пригодилось, работал в области импорта — экспорта. Часто ездил в Россию. Теперь вот вышел на пенсию и вернулся в родные места.  А вы как? Смотрю, мы с вами коллеги по операционным делам.

–  Я как? – хмыкнул Борис.  – Вы были моей последней добычей. Сапер и разведчик ошибаются только один раз. В следующий раз я влип. Меня уже ждали ваши. Или кто-то предал, или же чересчур часто ходил – не знаю. Меня схватили, долго допрашивали, избивали, пытали, потом полумертвого бросили в концлагерь «Заксенхаузен». Непонятно, почему не расстреляли. Ваши с такими пленными не цере­монились. А потом меня наши войска «освободили». Прошел через фильтрацию, вернее, не прошел. Отдали под трибунал, получил десять лет за измену родине. Тогда это было модно. Ведь со­ветский солдат не имел права попасть в плен. Он должен был умереть, но не сдаваться. Таков был приказ Сталина. Я не буду вам расска­зывать, что я пережил и что вытерпел. Трудно сказать, где было хуже – в плену у ваших или в тюрьме у своих. Но, как видите, выжил.

Борис медленно вытащил руку из-под одеяла.

– После ос­вобождения из лагеря я, как и вы, преподавал немецкий язык в школе. А потом… потом всё рухнуло, и я оказался в Гер­мании…  Как вы себя чувствуете?

–  Уже легче, – Курт ответил по-русски.

–  Что ж, будем держаться, – сказал Гайгнер. – Не впервой.

Наступила тишина. Каждый задумался над своей судьбой и судьбой лежащего рядом.

 

просмотров: 39

Написать комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *